Дед подхватил майлзову шутку: – Да, и я всегда завидовал этой породе – давай, мальчик... – Он улыбался, но Майлз чувствовал, что улыбка эта такая же вымученная, как и его собственная. В любом случае это неправда – "тунеядец" в устах старика всегда было ругательством. И Майлз сбежал из комнаты, прихватив с собой Ботари.

Майлз сидел в потрепанном кресле, сгорбившись, закрыв глаза и задрав ноги. Окна маленького частного кабинета выходили на улицу перед их огромным старинным особняком. Этой комнатой редко пользовались; есть неплохой шанс, что здесь он сможет побыть один и невесело поразмышлять в покое. Никогда он не приходил к такому полному крушению, не чувствовал себя таким опустошенным, обессиленным, беспомощным до боли. Столько пыла растрачено ни на что, – на целую жизнь этого "ничего", бесконечно простирающуюся в будущее – из-за секундной глупости, неловкой злости...

За спиной он услышал покашливание и робкий голос: – Эй, Майлз...

Он широко распахнул глаза, неожиданно почувствовав себя чем-то вроде раненого зверя, скрывающегося в норе.

– Елена! Ты же вчера вечером приехала вместе с мамой из Форкосиган-Сюрло. Заходи.

Она пристроилась возле него на подлокотник второго кресла.

– Да, она знает, какое удовольствие доставляют мне поездки в столицу. Порой у меня ощущение, как будто она моя мать...

– Скажи ей об этом. Ее это порадует.

– Ты правда так думаешь? – робко спросила Елена.

– Абсолютно. – Он встряхнулся, придя в боевую готовность. Может, и не совсем пустое будущее...

Она мягко прикусила нижнюю губу, ее большие глаза впитывали каждую черточку его лица.

– А ты выглядишь абсолютно разбитым.

Он не хотел бы выливать все это на Елену. Отогнав мрачность самоиронией, он вольготно откинулся на спинку кресла и ухмыльнулся: