На фотографии я выглядела… задумчиво. Немного грустно.

«Она мертва, – подумала я. – Эта женщина умерла. Я больше не она».

Цветы были расставлены настолько продуманно, что напоминали витрину цветочного магазина. Основным лейтмотивом являлись лилии и розы, но, так как дело происходило весной, я получила ассортимент всех цветов радуги. Фиолетовые ирисы, флоксы, маргаритки всех видов и расцветок.

Мысли о людях, потративших время и деньги для создания этой невероятной выставки, одновременно и причиняли боль и излечивали.

В комнате мы были не одни. Впереди, склонив головы, сидели два человека. Я сжала руку Дэвида и отпустила ее. Я шла по длинному проходу к своей зловещей черно-белой фотографии и к двум мужчинам, сидевшим возле нее. К тем, ради кого я сюда приехала.

Пол Джанкарло сидел, сгорбившись, спрятав голову в больших широких ладонях. Он не плакал – такие люди, как Пол, не плачут, это против правил мужского кодекса чести – но он раскачивался вперед и назад, скрипя стулом, и я чувствовала его горе, как жар от горячей печи. Он был не толстым, но мускулистым, и сшитый на заказ костюм подчеркивал форму его тела. Я прежде никогда не видела его в галстуке. Это было странным образом приятно. Мне хотелось заключить его в кольцо своих рук, обнять как можно крепче. Я хотела погрузиться в теплоту его медвежьих объятий и никогда больше не покидать их, потому что только одно его присутствие вселяло в меня покой и безмятежность.

Забавно, но сцена чем-то напоминала «Крестного отца».

– Ты должен был что-нибудь сделать, – его слова заглушались руками, так и не отнятыми от лица, но он разговаривал с человеком, сидевшим рядом. – Лью, сукин сын, ты обязан был что-то сделать. Что толку быть самым крутым парнем на свете, если ты не можешь спасти дорогих тебе людей? Скажи мне!