– Говорю вам, это она! – горячо заверил парнишка. – Она ходит на все лекции по арифметике, геометрии и логике. Не просто слушает, а порой и спорит! Я сам не раз это видел.

– Хм…

Хью озадаченно потер подбородок, заросший недельной щетиной. Он ожидал, что Филиппа де Пари будет не только более зрелой, но и более невзрачной, возможно даже, мужеподобной. Такой облик было бы проще увязать с тем, как легко она проникла на чисто мужскую территорию, какой являлся академический мир до самого последнего времени. Ее независимость бросала вызов всем условностям. Благородное происхождение обязывало женщину находиться под крылом отца, мужа или хотя бы покровителя даже в таком просвещенном сообществе, каким был Оксфорд. Чтобы пробиться самой, нужны были из ряда вон выходящая отвага и сила воли.

Тем временем парнишка с интересом разглядывал нечесаные волосы Хью, потрепанный ранец на плече, флягу у пояса и турецкий ятаган в роскошных серебряных ножнах.

– А можно узнать, зачем вам леди Филиппа? – спросил он.

– Спросить можно, но ответа не жди.

Хью сунул левую – здоровую – руку в кошель и выудил оттуда пару монеток по одному пенни. Парнишка с готовностью принял деньги.

– Да я ничего, я так только… Господа вроде вас в Оксфорд забредают нечасто.

– Можешь считать, что и я не забредал.

Еще пара мелких монет перекочевала к мальчишке, сопровождаемая многозначительным взглядом. Пряча деньги в карман, тот нервно оглянулся.

– Как скажете, сэр, как скажете!

– Иди с Богом.

– Рад был услужить, сэр. Доброй ночи, сэр.

Хью вернулся к созерцанию леди Филиппы, прячась в тени нефа до тех пор, пока лектор не перешел с латыни на французский, причем на подлинный нормандский диалект, а не на мешанину из французских и английских слов, которая употреблялась, чуть ли не повсеместно. Он объявил, что будет рад назавтра обсудить изложенный вопрос со всеми желающими. Просторный зал наполнился приглушенным гулом голосов. Школяры начали поодиночке и группами покидать собор Святой Марии.