Ястреб улетел. Облако проплыло мимо, и пылающее светило показалось вновь, дабы согреть и встревоженную душу Тонатиу, и его озябшее тело. И сон, и цифры сгинули вместе с птицей; улыбка собрала морщинки в уголках черных глаз.

Обхватив руками согнутые колени, юноша вернулся мыслями к Эми Салливен. Он помнил ее обыкновенной девчонкой: тощей, белобрысой, с лицом, усыпанным веснушками. Ноги вечно босые и перемазанные в грязи, коленки и локти постоянно ободраны.

Маленькая Эми. Только она одна и звала его Тонатиу. Даже отец называл его Луисом. И Патрон, то есть Уолтер Салливен, и все работники на ранчо, и домашние слуги, и даже жители деревни обращались к нему только так, и не иначе.

Для всех он был Луис Кинтано, — для всех, за исключением ацтекской красавицы принцессы, давшей ему имя Тонатиу. И маленькой Эми.

Тонатиу резко вскочил, потянулся, привстав на цыпочки, замер так на минуту и снова опустился на пятки. Сцепив руки за головой, он прогнулся назад, втянул живот и глубоко вдохнул сухой воздух пустыни, обратив лицо к пылающему богу, в честь которого получил имя.

Вздохнув, юноша наклонился и поднял с камня крошечный клочок отлично выдубленной мягкой кожи, служившей ему чем-то вроде набедренной повязки. Прикрыв чресла и надежно завязав кожаные шнурки на правом бедре, Тонатиу тихо свистнул, и по этому сигналу сразу же примчался его любимый жеребец.

В поезде, неторопливо, но упорно продвигавшемся на запад по бескрайним пустынным просторам юго-западного Техаса, сидела, улыбаясь собственным мыслям, красивая молодая девушка. Эми Салливен так и светилась от возбуждения, ничуть не угнетенная ни жарой, ни пылью, ни однообразием пейзажа, что миля за милей проплывали за окном. Пять лет!

Целых пять лет она не видела эту землю цветущих кактусов и пыльных бурь с крутящимися смерчами, неумолимого зноя, палящего солнца и звездных ночей. Не отрываясь от открытого окна поезда, Эми дышала полной грудью, улавливая знакомый аромат резко пахнущих кустарников.