– Знаете, Юрий Яковлевич, вашей теще надо просто пообщаться с психологом, и он поможет убрать из ее подсознания эту негативную установку, – подытожила я, а потом добавила. – Только вот за собой я никогда не замечала, чтобы от моего сознательного или подсознательного влияния техника давала сбой. Похоже, что тогда дело было в чем-то другом...

– В другом? – повторил за мной профессор. – Давайте, Олечка, свет Антоновна, будем рассуждать с Вами логически. Возьмем для примера самый простой параметр диагностического исследования измерение температуры в различных органах и тканях. Вы были без сознания, пожаловаться ни на что не могли, а у нас были все основания предположить, что пострадала не только ваша головушка, но и какие-то внутренние органы. Могли запросто быть ушибы селезенки или левой почки, вы ведь на левый бок упали, так?

– Да, – ответила я, – во всяком случае синяк был на левой щеке.

Профессор утвердительно покачал головой так, будто он экзаменовал меня, и я ответила правильно.

– Это что у вас на тумбочке? Термометр? Давайте-ка его сюда.

Я с интересом взяла в руку градусник и подала его Волынскому, ожидая нового, более заковыристого вопроса.

– Скажите мне, голубушка, какая нормальная температура тела?

– Тридцать шесть и шесть, – не задумываясь, ответила я.

– Ну скажем так, от тридцати шести до тридцати семи бить тревогу не стоит. А скажите-ка мне, была ли у вас когда-нибудь повышенная температура тела и какая?

Я чувствовала, что экзамен пока в начальной стадии и самые сложные вопросы профессор оставил напоследок. Я немного напрягла память и вспомнила, что самой высокой была температура тридцать девять и девять десятых градуса, когда я болела гриппом. И, опережая следующий вопрос Волынского, назвала минимальную температуру своего тела, которую мне довелось когда-либо измерить. Она была равна тридцати пяти градусам. Я решила тогда, что лишканула с аспиринчиком.