Поскольку Герман в нашей истории больше не появится, коротко упомянем о том, что, вернувшись под утро с эротических игрищ довольным и усталым, Герман как раз решил простить эту дурочку Ольгу и помириться с ней. Он вошел в домик, включил свет — и сразу же наткнулся взглядом на раскуроченную сумку.

Издав какой-то бабий взвизг, Герман опустился на колени и дрожащими руками принялся ощупывать потайной карман, шепча при этом слова, которыми ни один приличный мужчина ни при каких обстоятельствах не должен обзывать женщину. Денег не было.

Герман издал тоскливый волчий вой, для полноты образа запрокинув голову наверх… Вой оборвался, едва начавшись. Герман медленно поднялся, не сводя глаз с потолка.

Фанерный шершавый потолок был аккуратно и на совесть оклеен денежными купюрами. Мстительница не пожалела казеинового клея, смазав всю поверхность новеньких дензнаков, прилегавшую к упомянутому потолку, а за ночь все отличненько просохло.

С утра в лагерь приехал участковый, чтобы, по обыкновению, оформить новому заезду временную прописку. Германа представители милиции и администрации обнаружили под потолком, где он, подвывая, пытался отодрать хоть одну бумажку целиком. На полу валялись уже несколько разодранных в хлам купюр. Участковый был большим поклонником французского детектива и потому заподозрил, что здесь пахнет подделкой дензнаков. Железным голосом он потребовал у Германа паспорт, которого, как легко догадаться, Герман предоставить никак не мог.

Постепенно собралась толпа зевак и сочувствующих, вероломные соседи сообщили, что в домике этом девушка живет, это точно, а вот мужика этого они раньше не видели. Участковый очами души своей уже видел сияние новенького ордена на своем парадном мундире, Герман окончательно перешел на междометия, и тут примчался перепуганный толстяк из восьмого корпуса.

Толстяк пал на грудь участковому и чистосердечно признался, что вчера немного перекушал абрикосов, в результате чего сегодня после завтрака (молочная каша, масло, сыр, кофе растворимый) в животе у него началось бурление, и он был вынужден на некоторое — довольно продолжительное — время уединиться в клозете… Далее историю слушал уже один участковый, так как, ввиду ее интимности, рассказчик предпочел начать шептать участковому на ухо.