Девочку звали Оля Ланская. Мама и папа ее были инженерами-технологами и лучше всего разбирались в цветной металлургии.

В детстве Оля была очаровательна, в начальной школе симпатична, в старших же классах наступила катастрофа.

Сначала грудь не росла. Все девчонки уже вовсю носили настоящие лифчики, а Оля нет. Потом грудь, наоборот, взяла и выросла — а Оля опять же нет, так что пришлось ходить ссутулившись, чтобы богатство форм не так бросалось в глаза тем малолетним негодяям, с которыми несчастной Оле Ланской выпало учиться в одном классе.

Потом были прыщи, вечно жирные волосы, падение зрения и очки, прописанные неумолимым офтальмологом в детской поликлинике, потом там же, в поликлинике, соизволили заметить, что у девочки неправильный прикус — и ко всем прочим неприятностям добавились пластинки…

Что? А, нет, не брекеты. Брекетов тогда еще не было. Когда росла Оля, были именно пластинки… Как — на что похожи?

Нет, ну в принципе эти самые пластинки работали теми же брекетами, но похожи были… Скажем, вы на Новый год открыли шампанское, сняли с него эту проволочку, которая держит пробку, а потом в задумчивости сунули ее в рот и начали жевать. И она застряла у вас между зубами. На полгода.

Короче, на взгляд измученного чувства прекрасного, слабо агонизировавшего глубоко внутри некрасивой Оли Ланской, бабушкины вставные челюсти были неизмеримо симпатичнее.

Но все в жизни проходит — прошла и черная полоса пубертатного периода. На выпускном вечере один из малолетних негодяев (оказавшийся вполне симпатичным и даже неглупым) пылко признался Оле в любви, бесхитростно присовокупив к этому, что, кабы Олька была по-худее килограммов на пятнадцать, то выглядела бы как молодая заграничная актриса Шарон Стоун. Понятное дело, ни о какой взаимности после этого речи и быть не могло, но зато Оля Ланская впервые всерьез разозлилась… на себя саму! И решила ковать собственную судьбу своими руками.