Приехал тут в станицу один пронзительный офицер. Встал на постой. Видать, ему паек хороший шел, вот и баловался с девками. Словесами их улещивал да охаживал. А девки, известное дело, глупы, как перепелки, на разговор идут.

Повстречал он случаем Полину, и язык у него к небу прилип. Хочет чтой-то сказать. Запинается. Слова свои ситцевые подрастерял. Стоит перед Полиной дурак дураком. С таким-то и разговаривать зазорно.

Засмеялась Полина.

– Эк вас проняло.

И пошла дальше.

А офицер к себе побег. Надел для пущей помпы новый мундир. И к Полине направился. Руку с сердцем предлагать. Перед ней любезностями рассыпается. Ножкой шаркает.

Полина ему и говорит:

– Что бестолочь сыпать. Мужество свое изощрить не хотите ли?

– С первым удовольствием.

– Ну, слушайте тогда задачку…

В тот же день уехал офицер. Только его и видели. Как в воду канул.

Раз встречает Полину подружка. Вместе когда-то хороводили да венками менялись. Та уж замужем давно. Сын ее, Афоня, у подола вертится. Подружка говорит:

– И старость тебя не берет. Смотри, как я усохла.

Засмеялась Полина, собой довольна.

– Шелк не рвется, булат не сечется, красно золото не ржавеет.

– Все до поры, – говорит подруга, – вянет и красный цвет. Нечего капризы выставлять.

Наше дело – детей рожать. Пора тебе и преклониться к кому-нибудь.

– А я, – говорит Полина, – твово Афоню обожду. Покеда подрастет. К нему и преклонюся.

Глянула мать на своего сынка. И сердце обмерло. Таращится он на Полину во все глаза. Схватила она его на руки и в бега вдарилась. От Полины подалее.

А та руки в боки и в хохот.

С тех самых пор Афоня все норовил около Полининого дома играться. Смеялась Полина, вона мой жених хворостину оседлал, на мои окошки поглядывает.