В животе Перл заурчало.

— Ты имеешь в виду иголку с ниткой?

Нэнси улыбнулась:

— Это не первая рана, которую мне приходится обрабатывать, крошка, и сильно сомневаюсь, что последняя.

Девушка ушла, а Перл опустилась на колени перед своим возлюбленным.

— Сэмми, тебе необходим доктор!

Он откинулся на подушки.

— Однажды я видел, как мой отец зашивал рану лошади. Это смахивало на штопанье дырки на рубашке. Ей это удастся не хуже доктора.

Ни в коем случае нельзя падать духом перед ним, жестко сказала себе Перл, сжав кулаки; она уже не ребенок, чтобы показывать свою слабость. Заставив себя подавить подступающую тошноту, она обвязывала рану полотенцем.

Сэмми молчал. Его глаза были закрыты, челюсти сжаты. Девочка всем сердцем чувствовала, как тяжелы страдания ее друга, но также была уверена, что он никогда в этом не признается.

Нэнси вернулась с женщиной в красно-черном платье. Макияж ее — румяна и помада — был также темных тонов. Они принесли полотенца, воду и бутылку виски.

— Это Керри, — представила Нэнси свою приятельницу и, склонившись над кроватью, посмотрела на мальчика. — Что-то я не слышала, как тебя зовут.

— Сэмми.

— Дяда Сэм? Не очень-то тебе подходит сегодня такое имя, крошка.

Керри протянула ему виски.

— Выпей, малыш. Алкоголь хоть немного притупит боль.

Перл ожидала, что ее прогонят на время операции, но ошиблась. Очевидно, на Старом Западе к детям было несколько иное отношение, и в двенадцать лет их уже не считали маленькими: никто ведь даже не удивился, что у мальчика в таком возрасте имеется пистолет. Здесь, видимо, думали, что важней уберечь ребенка от порока и соблазна, нежели защитить его от жестоких жизненных реалий. Перл уже полностью осознавала, в какое заведение попала, и что Нэнси и Керри — проститутки, и, более того, понимала значение этого слова, хотя оно еще было для нее несколько абстрактным. Нэнси считалась взрослой женщиной, но сегодня без косметики (яркой помады и голубых теней) она выглядела совсем юной.