Конечно, Марине там делать, безусловно, нечего, чтобы не травмировать своим видом родителей Валерия и его самого, но на второй день ей так и быть разрешают прийти. И все лишь благодаря доброте Ирочки. Марина в этот момент едва сдержалась, чтобы не спросить, а не травмирует ли она их психику одним лишь фактом своего наличия в этой квартире, и может быть ей стоит оказать любезность всем присутствующим и наложить на себя руки? Едва смогла промолчать и не сказать все, что хотела, потому что это все равно ни к чему хорошему бы не привело: численный перевес был на стороне противника, и вдвоем они бы ее легко переорали. Ирка еще покрутилась немного перед носом старшей сестры, якобы примеряя на себя платье перед зеркалом в стенном шкафу, но, поняв, что спровоцировать ее не удастся, неохотно удалилась, неся в руках свою добычу.

Когда дверь за ними закрылась, Марина отложила книгу в сторону и села, поджав колени и обхватив голову руками. Нет, они действительно хотят, чтобы она стала помешанной. И откуда столько ненависти к ней? Разве она кому-то из них хоть раз сделала гадость? Ну, Ирка не в счет, она сколько себя помнила, всегда то дралась с ней, то вызволяла у нее свои игрушки. А мать? Да, Марина знает, что после того, как мать родила ее, ее фигура безнадежно испортилась, но опять-таки разве в этом ее вина? Или если бы Ирка родилась первой, то все было бы по-другому? Да, отец не позволил ей тогда сделать аборт, но об этом уже поздно говорить: вот она, Марина, живая и уже вполне взрослая. Обратно не запихнешь. И с этим приходится считаться. Может быть действительно, перерезать себе вены или сигануть откуда-нибудь повыше? Чтобы не раздражать, не мозолить глаза? Хотя отца жаль, он ее на самом деле любит, хотя и не всегда может сказать слово поперек матери, даже в ее защиту. А раньше мог, но потом в нем что-то надломилось, перегорело. Как первый инфаркт получил, так и сник, ушел в тину.