Когда вертолет снизился, здание Конгресса скрылось от ее глаз за верхушками деревьев. Она невольно вонзила аккуратно обработанные ноготки в ладони, приготовившись к небольшому толчку, который всегда возникает при посадке. В то же время Джоселин не отводила глаз от сильного, с квадратной челюстью лица отца, стараясь поймать взгляд его теплых синих глаз.

Генри Уэйкфилд смотрел на дочь с нежностью. Почувствовав его невозмутимое спокойствие, Джоселин сразу же ощутила прилив сил. Это было так нелепо для двадцатишестилетней женщины. И, тем не менее, было именно так.

Как только «Марина-1» приземлился на Южной лужайке, подарив напоследок своим важным пассажирам легкий толчок, отец Джоселин, не обращая внимания на шум мотора, громко прокричал: «Самолет летит стрелой, он домчит меня домой», вызвав у дочери слабую улыбку.

Когда она была маленькой, ее пугала даже самая незначительная турбулентность. И каждый раз родители вслух читали ей этот старый детский стишок, который всегда по какой-то необъяснимой причине рассеивал ее страхи. Сейчас этот стишок превратился в шутку, понятную только Джоселин и ее отцу.

Генри Уэйкфилд, прозванный журналистами во время его успешной президентской кампании Сокрушающим Хэнком, глянул в боковое окно и вздохнул:

– Ну вот, еще один шанс попасть на перо. Даже с закрытыми глазами Джоселин поняла, что отец имеет в виду журналистов, собравшихся на Южной лужайке Белого дома в надежде урвать заключительный комментарий накануне выборов в конгресс. От одной лишь мысли, что она снова окажется перед камерами и на нее со всех сторон обрушится лавина многочисленных вопросов, Джоселин стиснула зубы.