Однажды, когда-то давно, в Спрингхилле ожидали того же. Все, кроме одного. В тот раз они оказались разочарованными, и принимать нелепые излияния сочувствия было так же трудно, как и отказ самого Пенна. Может быть, старая рана все еще ноет где-то глубоко внутри? Возможно ли, что она сдерживала свои чувства к Маркусу только потому, что однажды Пенн не смог или не захотел связать себя обязательствами?

— Идиотка, — повторила она вслух. — Ну круглая идиотка, если ты поэтому так себя ведешь!

Легкий ветерок пробился сквозь живую изгородь из таволги перед домом и пошевелил каштановую прядь, пощекотав ею щеку. Мягкие июньские бризы по вечерам напоминали ей о том последнем чудесном лете, со времени которого прошло теперь уже десять лет…

Ей оставалось две последних недели весны до окончания средней школы, когда Пенн приехал домой на каникулы после первого года учебы в университете. В то субботнее утро она сидела на качелях, пытаясь сосредоточиться на поэтах-роялистах, когда он, посвистывая, появился на дорожке. Когда Кэтлин увидела Пенна снова, его черные, блестевшие на солнце волосы, серебристо-серые от избытка солнца глаза, сердце ее защемило от радости. И от любви. Ей нелегко было в тот год: Пенн был так далеко от нее. Но осенью она вместе с ним поедет в университет, и они всегда будут вместе. Они должны все как следует обсудить, а для Кэтлин все и так было ясно.

Ничто не предвещало тогда, что долгая летняя пора ее юности кончилась — кончилась чудесная пора, когда все было впереди, когда она была молода и так любила. Мир был напоен ароматом свежести и солнечным сиянием, и ничто не сулило угрозы, что он сорвется со своей оси.

И вот в один из жарких июльских дней мир Пенна рухнул — а с ним стал рушиться и мир Кэтлин, хотя она еще несколько недель не осознавала этого.

Она сидела у зубного врача, и он, снимая у нее зубной камень, вдруг сказал: