– Но я же сказал, – Стивен развел руками, – я работаю не в газете, а на телевидении.

– На телевидении! – возмутилась Одри. – И ты думаешь, мне от этого легче?

– Тебе вообще об этом не нужно думать, – сухо заметил Стивен. – Но, нравится тебе или нет, поговорить нам придется во имя нашего прошлого.

Во имя прошлого… Одри глубоко вздохнула.

– Стивен…

– Да?

Он укоризненно взглянул на нее, и, хотя Одри не чувствовала себя виноватой, она решила пойти ему навстречу.

– Ладно. Возможно, я была в какой-то степени не права, но ты должен понять меня, понять мои чувства.

– Я понимаю.

– Понимаешь? – недоверчиво переспросила Одри.

– Во всяком случае, могу догадаться.

– Но это вовсе не означает, что я готова откровенничать с тобой.

– Это я вижу. Но все же могу я присесть? – Он указал на плетеное кресло.

Отказывать нет причины. Ей придется поговорить с ним, даже если вернется сын. С этим она справится, хотя другого выхода нет. Надо выяснить все детали. Иначе придется провести следующие месяцы в ожидании кого-нибудь еще.

Поэтому она согласно кивнула, глядя, как Стивен устраивается в кресле. Он скрестил ноги, плотно обтянутые джинсами, и Одри удивилась, как можно так одеваться в столь жарком климате. Брюки как будто прилипли к его мускулистым ногам, выделяя одновременно мужские достоинства Стивена…

В горле пересохло от неожиданных воспоминаний, и она отвернулась.

– Может, хочешь кофе? – поспешила она спросить, пытаясь скрыть волнение. Боже мой, какие глупости она позволяла с ним, когда он был совсем юношей! Нельзя больше глупить, когда он стал взрослым мужчиной.

– Спасибо, да.

Стивен не остался в гостиной, а последовал за ней на кухню, оперся о косяк двери, внимательно разглядывая сад, пока она разливала кофе. О чем он думает? О том, что она стала типичной домашней хозяйкой? И как она могла решиться отказаться от карьеры ради сомнительных радостей материнства?