И она имела право не верить. Потому что на самом деле хозяева журнала, обеспокоенные падением тиражей, решили, что коллектив устал и пора искать крайнего. Эшлин ошиблась как нельзя более вовремя. Теперь можно было просто уволить ее и не сокращать зарплату остальным.

Салли Хили переживала искренне. О таком работнике, как Эшлин, можно только мечтать – надежная, трудолюбивая. Она везла на себе всю редакцию, пахала с утра до вечера, тогда как Салли приходила поздно, уходила рано, а по вторникам и четвергам вообще исчезала после обеда, чтобы встретить дочь с уроков хореографии, а сыновей – с тренировок по регби. Но ей ясно дали понять: или Эшлин, или она сама.

Из уважения к долгим годам честной службы Эшлин было позволено остаться на месте, пока она не найдет новую работу. Что, конечно, не займет много времени.

– Ну?

Эшлин одернула полы пиджака и повернулась лицом к Теду.

– Нормально, – пожал острыми плечами тот.

– Или лучше этот?

Заметной разницы Тед не увидел.

– Нормально, – повторил он.

– Какой?

– Оба.

– В каком больше похоже, будто у меня есть талия?

– Не начинай, – поморщился Тед. – Ты с этой талией скоро свихнешься.

– У меня ее нет, так что не из-за чего.

– Лучше бы психовала из-за размера попы, как все нормальные женщины.

Талии у Эшлин почти не было, но, как обычно бывает с плохими новостями, она узнала об этом последней. Спокойно дожила в неведении до пятнадцати лет, а тогда Клода, ее лучшая подруга, посетовала: «Везет же тебе, никакой талии. А у меня такая узенькая, что задница кажется огромной», – вот тут-то Эшлин и открылась страшная правда.

Остальные девочки с ее улицы проводили подростковые годы, стоя перед зеркалом в мучительных сомнениях, не больше ли у них одна грудь, чем другая, но зона пристального внимания Эшлин располагалась ниже. Наконец она купила обруч и крутила его во дворе позади дома. Месяца два с утра до ночи, высунув язык от усердия, она двигала корпусом, вертелась, извивалась, а соседские мамаши наблюдали за ее упражнениями через ограду и многозначительно покачивали головами, сложив руки на груди: «Этак она скоро себя до смерти закрутит, помяните мое слово».