На следующее утро, когда я подошел к компьютеру, меня уже поджидали восемь сердечных ответов. Не откликнулся лишь Лепаж-Ренуф. Я сразу же решил, что уничтожу его в последнюю очередь.

Думаю, нелишне заметить, что в бункере моем имелась лишь одна комната, пригодная для жилья. Остальные были полностью заставлены стеллажами с изловленными и засушенными отцом Айры Гамильтона тарантулами. Я решил все оставить как есть. Лишь в своей комнате установил компьютер, а на стену повесил два портрета: доктора Заменгофа и запечатленный мною собственноручно лик досточтимого греческого тирана Драконта. Прославившийся в свое время введением законов, названных драконовскими, он отвечал, когда его спрашивали, почему и за малую провинность и за серьезное нарушение им предусмотрено одно и то же наказание – смерть: "Уже самая малая провинность достойна наказания смертью, за большую же, к сожалению, мне не удалось придумать ничего более подходящего".

Великие слова, не так ли?

Первого любителя эсперанто я прикончил тут же в Пенсильвании. Я даже не удосужился поинтересоваться его именем. К счастью, эсперантистов всегда можно распознать по таким специальным значочкам, которые они носят с беспредельной гордостью.

Я обратился к нему на эсперанто, получил ответ на эсперанто и всадил в него обойму из своего бессменного "люгера". Он повис на мне, словно мешок с дерьмом, а когда я сбросил его на землю, лацкан пиджака, на котором висел значок, задрался, и тогда я посмотрел ему прямо в лицо. Стройный мулат лет двадцати пяти, правильные черты, на губах улыбка, в глазах радость, во лбу – дырка от пули. Рядом с ним я оставил свою визитную карточку, в которой значилось: "Дин Донн, кафедра драконовских наук, бакалавр". Для себя же решил, что после первой сотни стану магистром, а после тысячи – доктором.