Пленных выводят из сарая со скрученными за спиной руками, напяливают на головы мешки и ставят у стены.

– Ну, давай, – командует лейтенант.- Пли!

Айра поднимает автомат. Палец замирает на спусковом крючке. Вокруг собирается толпа любопытных.

– Не могу, – говорит Айра, – они шевелятся.

Лейтенант и остальные смеются.

– Да не шевелятся они, смотри, как смирно стоят.

– Не дрейфь, не промахнешься.

– Они же живые.

Присутствующие катаются от хохота.

– Если бы они были мертвыми, пули им уже не нужны.

Один из стоящих у стены падает на колени.

– Не могу, – упрямо твердит Айра Гамильтон.

– Впервые вижу наемника, который не в состоянии убить человека. Запомни, парень, весь мир – это гигантский тир. Ну-ка, дай сюда автомат.

И лейтенант без промедления пускает в пленных струю огня.

Тут же вокруг начинают рваться мины. Падают лейтенант и Бругш. Потом и самого Айру ослепляет боль…

– Что это такое? – с возмущением рычит дядя Айры Гамильтона, разбрасывая по палате прочитанные листы. Сам Айра – уже почти оклемавшийся – застыл у больничной койки. – Отрубленные руки, содранная с тел кожа… Кровожадности твоей, голубь, нет предела! Меня в данном случае интересует одно: ты действительно все это видел? Если ты и впрямь видел все это, если подобными зверствами занимаются цивилизованные наемники, эти пресловутые "дикие гуси", то требуется снимать фильм не художественный, а документальный. И он без сомнения станет бестселлером века. Если же у тебя такое изощренное воображение… один главный герой, я подсчитал, на протяжении фильма убивает шестьсот девяносто шесть человек… если у тебя такое воображение, то тебе срочно требуется посетить психиатра. Итак, видел ты все это собственными глазами?

Айра хмурится.

– Разумеется, нет. Если бы в действительности каждому удавалось убить столько, достаточно было бы одного взвода, чтобы расправиться с целой армией повстанцев.