Прошло уже два года, а сцена предсмертных судорог сына навсегда застыла перед ее мысленным взором, не померкнув ни на йоту. Дженнифер понуждала себя вернуться в жизнь, употребив всю свою волю, чтобы вновь обрести веру в благость Всевышнего, невзирая ни на что. Она прилагала титанические усилия, чтобы перебороть отупелость горя, отчаяние утраты, озлобленность отверженного, безразличие видевшего смерть. Она заставила себя принять и прошлое, с его обманутыми надеждами, и настоящее с неизбывным страданием, и будущее, каким бы оно ни явилось. Она не делала только одного — не жалела себя.

— С вами все в порядке, Дженнифер? — обратился к гостье Ной, поставив перед ней чашку кофе.

— Да. Почему вы спрашиваете? — удивленно спросила женщина.

— У вас странный, какой-то отрешенный взгляд, — пояснил Ной.

— Пап, а что мы будем есть на ужин? — вмешалась бойкая Сцилла.

— Макароны.

— Буковками? — уточнила Сцилла.

— Да, — ответил он дочери и пояснил, переведя взгляд на гостью: — Мы так учим алфавит.

— Ням-ням, мои любимые, — прокомментировала Сцилла и для пущей убедительности погладила ладошкой выпученное маленькое пузо, красноречиво облизнувшись, после чего вильнула попкой и понеслась по дому.

Дженнифер поднесла чашку горячего кофе к губам в тот момент, когда Роуди вошел в кухню и проговорил:

— Папа, и мне букафки.

От неожиданности, от поразительной похожести этой детской модуляции голоса Дженнифер вздрогнула, чашка с горячим кофе выскользнула из ее руки, и горячая жидкость пролилась на колени, отчего женщина вскрикнула.

— Фмотли, папа, она лажлила, — ткнул в нее пальцем Роуди.

Ной вскочил со своего места и кинулся за сухим полотенцем, затем передал его Дженнифер и полез в холодильник за льдом.