Пока Клив стоял возле двери, надеясь, что может пройти надзиратель, он ощутил изменение в воздухе. Оно было столь слабым, что сначала он и не заметил ничего. Только когда он поднял руку, чтобы протереть глаза со сна, он понял, что и вправду на руках его твердая гусиная кожа.

Теперь сзади он услышал шум дыхания, или какое-то грубое подобие вдохов и выдохов.

Беззвучно он шевельнул губами, пытаясь выговорить: "Билли". Гусиная кожа покрыла все тело, его трясло. Камера совсем не была пустой, на крохотном расстоянии от него кто-то был.

Клив собрал всю свою храбрость и заставил себя повернуться. Камера была темнее, чем тогда, когда он проснулся, воздух казался дразнящим покровом, но Билли в камере не было. Не было никого.

А затем шум повторился и привлек внимание Клива нижней койке. Пространство налилось дегтярно-черным, здесь сгустилась тень - как та, что на стене, - слишком глубокая и слишком изменчивая, чтобы иметь естественные источники.

Из нее исходила квакающая попытка дыхания, которая могла бы быть и последними мгновениями астматика. Он понял: мрак в камере возникал отсюда в узком пространстве кровати Билли, тень просачивалась на пол и клубилась туманом до верха койки.

Запасы страха у Клива оказались неистощимыми. Несколько прошедших дней он расходовал их л сновидениях и в грезах во время бодрствования, он покрывался потом, он мерз, он жил на грани разумного и выжил. Теперь, когда все тело его покрылось гусиной кожей, разум не ударился в панику. Клив чувствовал себя спокойнее, чем обычно, недавние события подстегивали в нем беспристрастность. Он не свернется калачиком. Он не зажмурит глаза и не станет молить о приходе утра, потому что если сделает это, он осознает себя мертвецом и никогда не узнает природы этой тайны.

Он глубоко вздохнул и подошел к койке. Та стала трястись. Укутанный обитатель нижнего яруса двигался почти неистово.

- Билли, - позвал Клив.