- Конечно, он был виновен. Не так, как о том думают, но виновен. Он знал, кто он и на что способен, это вина, так ведь? Он убил четверых. Или, по крайней мере, за это его повесили.

- Ты думаешь, он убил больше?

Билли еще раз слабо пожал плечами: разве в количестве дело.

- Но никто не пришел посмотреть, куда его положили покоиться. Это неправильно, так ведь? Им было все равно, мне кажется. Вся семья, возможно, радовалась, что он умер. Думали, что он чокнутый, с самого начала. Но он не был таким. Я знаю, не был. У меня его руки и его глаза. Так мама сказала. Она мне все о нем рассказала, видишь ли, прямо перед смертью. Рассказала мне вещи, которые никому и никогда не говорила. И рассказала мне только потому, что мои глаза..." - он запнулся и приложил руку к губам, будто колеблющийся свет на стене уже загипнотизировал его, чтобы он не сказал слишком многое.

- Что сказала тебе мать? - нажал Клив.

Билли, казалось, взвешивал различные ответы, перед тем как предложить один из них.

- Только то, что он и я были одинаковы в некоторых вещах, - сказал он.

- Чокнутые, что ли? - спросил полушутя Клив.

- Что-то вроде того, - ответил Билли, все еще глядя на стену; он вздохнул, затем решил продолжить признание: - Вот почему я пришел сюда. Так мой дедушка узнает, что он не был забыт.

- Пришел сюда? - спросил Клив. - О чем ты говоришь. Тебя поймали и посадили. У тебя не было выбора.

Свет на стене угас, туча заслонила солнце. Билли взглянул на Клива. Свет был тут, в его глазах.

- Я совершил преступление, чтобы попасть сюда, - ответил мальчик. Это был осмысленный поступок.

Клив покачал головой. Заявление казалось абсурдным.

- Я и раньше пытался. Дважды. Это отнимает время. Но я здесь, разве не так?

- Не считай меня дураком, Билли, - предостерег Клив.

- Я и не считаю, - ответил тот. Теперь он стоял.