Ну и что теперь делать? Домой опасно, там менты могут быть, хотя, откуда узнают адрес? Алиска могла сказать, она болтала с ментом, фирму могут вычислить, в машине осталось удостоверение генерального директора и адрес, на сотрудников выйти... Здесь тоже нельзя оставаться, могут родственники набежать, может и сам этот долбанный Барвихин вернуться, хотя это вряд ли.

А голова прямо-таки раскалывалась от боли, хотелось выпить, закусить... И не было сил куда-то идти, тем более, ехать, тем более, в Тюмень. Он только теперь понял, что в Тюмени его будут искать не только менты, но и Маркон, и люди банкиров, которые под слово Маркона дали ссуду. А эти куда опаснее ментов. Маркон подумает, что его "кинули", такого он никому не прощает...

Позвонить Маркону, все объяснить? Пока объяснишь, Вагиз и его люди ребра сломают, а то и шею. Позвонить... А почему бы и нет? Сказать, что голосовые связки повреждены, разузнать, с кем он живет, этот педагог хренов, кто может нагрянуть, а может она приедет? Поймет, что он не Барвихин - ну значит, нужно когти рвать. А вдруг не поймет? Свет приглушить, укрыться...

Топчанов сбросил костюм, испачканный кровью, торопливо надел спортивный костюм Барвихина - впору оказался. Свой костюм и рубашку запихал в нижний ящик гардероба. Мобильник отправил туда же. Сел за стол, принялся медленно крутить диск допотопного телефона.

В коридоре больницы носилки с Барвихиным стояли на том же месте, где их оставила бригада "Скорой". Мимо проходили озабоченные врачи и санитары, у стен сидели травмированные граждане, терпеливо ожидая своей очереди на прием к врачу. Барвихин был без сознания, не стонал, никому не мешал, и его тоже никто не тревожил. Правда, короткостриженный, широкоплечий парень в кожаной куртке нервно поглядывал на носилки, зажимая ладонью кровоточащую рану на предплечье. Потом не выдержал, вскочил со стула, крикнул: