Он улыбнулся ей.

— Твой зверь чуть не сожрал меня. Ты что, не видела?

— Скажешь тоже! Да в нем не больше двух кило веса. Мики! Мики!

Подбежавшая собачонка спряталась в ногах у старухи. Только ее взъерошенная голова высовывалась из юбок хозяйки, а ехидные глазки следили за Эдуаром.

Рашель протянула левую руку внуку: после перенесенного инсульта это был практически единственный доступный ей жест. Несмотря на всю свою нежность к ней, Эдуар поцеловал ее скрепя сердце: от старухи пахло мочой, а щеки кололись.

— У вас гости! — сказал Эдуар, показывая на велосипед.

— Как видишь, — проскрипела старуха, — они пошли уже на третий круг! Понятно, почему эта стерва так привязана к нему! Вот уже два часа, как они выставили меня на улицу сидеть рядом с этой идиотской машиной.

Она поправила вставную челюсть, чтобы ловчее было изрыгать проклятия.

— Хочешь оказать мне любезность? — прошептала, распаляясь, Рашель. — Проткни ему шину.

От предвкушения на ее губах появилась гурманская слюна.

Эдуар покачал головой.

— Это неудобно, да и зачем? Он починит колесо, только задержится здесь подольше. Подожди-ка, у меня есть кое-что получше.

Вернувшись к своему старому «15 six G» 1939 года выпуска, он выудил из багажника зеленый тюбик, отвинтил пробку и направился к блестящему гоночному велосипеду Фаусто. Затем Эдуар выдавил на кончик указательного пальца немного содержимого из тюбика и намазал им фетровое седло, сделанное под замшу.

После чего он попытался отмыть палец в луже, но темного цвета масса оказалась липкой, и ему пришлось оттирать палец землей.

— Что это такое? — спросила Рашель в крайнем возбуждении.

— Сверхпрочный клей. Нашему чемпиону придется снять с себя портки, чтобы слезть с велосипеда.

От зловредной радости Рашель осклабилась.

— Тебе всегда приходят в голову блестящие мысли, мой милый Дуду. Как жаль, что я не смогу увидеть нашего гонщика на финише!