При этом воспоминании слезы снова выступили у нее на глазах. Дело было вовсе не в нежности и трогательной деликатности Фергюссона, — навязчивые сомнения постоянно подстерегали Брижитт. Ей казалось, что муж никогда не хотел третьего ребенка, да и рождение Никки и Сарры тоже не было для него желанным.
«Но он неизменно был нежен и внимателен к ним… как теперь к моим бедным ногам», — горько возразила она самой себе.
Может быть все это к лучшему для так и не родившегося ребенка… Ведь в глубине души Брижитт тоже боялась его рождения: слишком тяжелое наследство могло ему достаться от древнего рода Темплеров, нажившего свое состояние посредством разбоя, шантажа, спекуляций. Душевные свойства, необходимые для подобного рода деятельности, казалось, передавались в семье из поколения в поколение, и Брижитт боялась обнаружить их в собственных детях. Будучи всегда безукоризненно вежливым, такой порядочный человек как Фергюссон, конечно, не мог не презирать родственников жены.
На фоне бледного диска луны за окном вырисовывался черный силуэт мертвого дерева, лишенного листвы. «Я зачахну здесь, как эта старая шелковица», — отчаянье Брижитт усугублялось постоянным ощущением присутствия Фергюссона; ей казалось, что она вновь находится в его объятиях, чувствует ласковые прикосновения нетерпеливо дрожащих рук…
«Больше никогда ты не сможешь ходить…»
Брижитт была уверена, что это не было тиканьем часов или ее собственными мыслями, произнесенными вслух. Она действительно услышала хриплый шепот, доносившийся откуда-то из камина. Брижитт резко повернула голову. В комнате находился некто, дышавший глубоко, с трудом… «Больше никогда…»