Это был, по-видимому, серьезный ребенок, в его карих глазах, разглядывавших меня, отражалось удивление. Пока он шел ко мне, я обратила внимание на треугольный овал его маленького личика, – личика с широкими скулами, сужающегося к острому подбородку. Его детский носик был усыпан веснушками и хотя еще не имел определившейся формы, был слегка вызывающим и составлял контраст с недетски серьезными глазами. Светлые ресницы были удивительно густые и длинные.
– Привет! – сказала я и, смахнув слезы, улыбнулась ему.
Он подошел ко мне совсем близко, все еще не спуская с меня глаз.
– Кто-то умер. – Это не был вопрос – просто констатация факта. Бросив быстрый взгляд на свежий холм земли, он, не мигая, уставился на меня. Заметил шрам на моей щеке, но не отвел глаз. Впрочем, взгляд ребенка никогда не выводил меня из равновесия. Впоследствии он, возможно, спросит, каким образом у меня на лице появилась эта отметина, но и это ничуть не уязвит меня.
– Да, умер, – подтвердила я. – Здесь только что похоронили мою мать.
Он понимающе кивнул.
– А моя мама – вон там. – Я видела, что ты принес ей цветы. Где ты их достал? У меня нет цветов доля маминой могилы.
– Если вы не против полевых цветов, то их кругом масса. Хотите, я вам покажу?
– Полевые цветы – самые лучшие, – сказала я. – Нарвать их я могу сама.
Он знал тут все углы и закоулки. Я засунула письмо Джулии Горэм в сумочку и пошла за ним к каменной стене. Она была низкой, мы легко перелезли через нее и набрали по целой охапке фиалок и лютиков, которые за их тонкую красоту называют "кружева королевы Анны". Когда мы вернулись и усыпали ими темный земляной холм, у меня немножко отлегло от сердца: во-первых, я смогла как-то выразить свою любовь, а во-вторых, мне помогал маленький человек, отнесшийся ко мне с сочувствием.