Без Джимми защищать меня от журналистов было уже некому. Теперь все журналисты, с которыми мой муж когда-то круто обошелся — иными словами, все до единого — азартно рылись в архивах и вытаскивали на свет самые нелестные мои фотографии, какие только могли отыскать, а затем распихивали их по бульварным газетам и журналам сплетен. Невозможно было посмотреть на экран телевизора открыть журнал или сесть за компьютер и не наткнуться взглядом на мой собственный подбородок и нос, как у моего отца. Сколько раз я твердила Джимми, что мечтаю подправить крупный, выделяющийся на лице нос. «Убрать долой!» — вот что я говорила Джимми, а он отвечал, что любит меня такой и что ему нет никакого дела, вправо искривлен мой нос или влево.

Но теперь, когда я слышала, как мне перемывают кости, мне начинало казаться, что уродливый нос — вообще не повод для расстройства. Как передать, что я чувствовала, видя, как четыре известных, уважаемых журналиста, трое мужчин и одна женщина, рассевшись за столом, рассуждают, действительно ли я «заманила» Джеймса Мэнвилла в брачные сети? Как будто такой человек, как Джимми, мог поддаться на уловку! И чью — семнадцатилетней девчонки, способной похвастаться разве что пригоршней голубых лент, выигранных на ярмарке штата! Маловероятно.

Юристы рассуждали, имею ли я по закону право претендовать на хоть какую-нибудь часть состояния Джимми.

Но когда завещание наконец огласили и стало ясно, что Джимми оставил все, что имел, брату и сестре, я вдруг превратилась в американскую Иезавель. Все, похоже, разом уверовали, что я как-то исхитрилась заманить в сети милого юного Джимми — чаще всего меня именовали «малолетней Саломеей», — но он, к счастью, разоблачил обман и в завещании позаботился о том, чтобы я «получила по заслугам».

Филипп делал все возможное, чтобы оградить меня от прессы, но это было нелегко. Больше всего мне хотелось прыгнуть в самолет и умчаться, спрятаться от всех, но теперь об этом не могло быть и речи. Остались в прошлом те дни, когда стоило мне только захотеть — и я могла отправиться на самолете куда угодно.