Это было странное желание, учитывая тот факт, что за свои двадцать девять лет я был в храме Господнем всего дважды. Первый раз в возрасте пяти месяцев, когда моя глубоко верующая бабка решила в тайне от родителей покрестить чадо закоренелых атеистов. Во второй – когда в третьем классе школы мой приятель Леха уговорил меня сбежать с уроков и зайти в храм «посмотреть на попов». В те, брежневские, годы священники были чем-то экзотическим, и при их появлении на улице многие прохожие выкручивали шеи, провожая бородатых служителей культа долгим взглядом… Короче, мы с Лехой заявились в дом Господний в школьной форме и пионерских галстуках, увидев которые старый дьякон в черном рубище обозвал нас детьми Сатаны и едва ли не взашей прогнал из храма. С тех пор я даже не вспоминал о религии, искренне считая ее уделом недалеких толопанцев, способом оболванивания толпы и выкачивания денег из доверчивых бабушек. Ведь не зря один из известных американских теоретиков бизнеса назвал христианскую церковь «самым успешным коммерческим проектом в истории человечества». Какая еще фирма может похвастать двухтысячелетней историей, поразительной жизнестойкостью в самые сложные периоды человеческой истории и наличием собственного государства? В общем, я считал себя достаточно просвещенным и прогрессивным парнем, чтобы добровольно вливаться в послушное церковное стадо.

Однако к моменту, когда бутылка окончательно опустела, мое спонтанное желание во что бы то ни стало посетить церковь достигло апогея. И я не выдержал. Достал из сейфа кожаное портмоне, отсчитал пятьсот баксов, сунул их в карман и, слегка покачиваясь, вышел из квартиры. На улице лил страшный ливень, но мне было лень возвращаться за зонтом. Я покинул двор, перешел улицу и не совсем твердым шагом направился к виднеющимся вдали куполам православного собора Святой Троицы.

Зайдя внутрь храма, я подошел к киоску, торгующему свечами, иконками и прочими церковными безделушками, и пробежался глазами по богатому выбору всевозможных цепей и крестов. Из тех, что были выставлены на обтянутой черным бархатом картонке, мне решительно ничего не приглянулось. Слишком невыразительно. Тогда я наклонился к окошку, за которым читала какую-то ветхую книгу совсем юная монашка, и, дыхнув перегаром, отчего бедолага поморщилась, вежливо попросил показать мне что-нибудь «покруче».