И только мое твердое убеждение, что ваш отказ благословить наш брак проистекает не из вашего сердца, а правил так называемых приличий, дает мне смелость пойти на столь решительный шаг, который, несомненно, шокирует вас и весь свет. Мое единственное утешение (кроме блаженства стать супругой самого лучшего и благородного из мужчин) заключается в том, что вы не можете нести ответственность даже перед лордом Ивером за то, что я вынуждена назвать (хотя моя рука с трудом может вывести это слово) бегством…»

Ошеломленная таким сообщением, мисс Тресильян долго не могла прийти в себя. Она испытывала непреодолимое желание что-то предпринять… броситься в погоню, но одновременно не могла даже шелохнуться, будто ее разбил паралич. Из этого горестного состояния Элинор вывел грубый, так хорошо знакомый ей голос, который громко произнес в холле:

– Спасибо, я сам объявлю о своем приходе!

Мисс Тресильян подняла голову и безучастно посмотрела на лорда Ивера, стоящего в дверях.

Его светлость был в дорожном костюме, он вошел в комнату, даже не соизволив снять длинное светлое пальто с несколькими воротниками. Сверкающие глаза и крепко сжатые губы ясно говорили, что его светлость страшно разгневан. Однако заговорил лорд Ивер не сразу.

Его пылающий взгляд упал на письмо в руке Элинор, и он сказал:

– Насколько я понимаю, в моем приезде нет необходимости. Вы читаете письмо от своей племянницы?

Едва понимая, что делает, мисс Тресильян протянула письмо гостю. Он быстро пробежал его и с презрением бросил:

– Очень трогательное послание… если вы обладаете вкусом к романтике! К счастью, я им не обладаю! – Ивер пристально посмотрел в лицо Элинор и кратко рассмеялся. – Только не надо этого трагичного выражения! Надеюсь, вы не думаете, что я позволю им осуществить этот безумный план?