Хотя они оба испытывали огромное удовольствие, возбуждая друг друга, Доминика следила, чтобы игра не зашла слишком далеко. Было бы ошибкой отнести ее осторожность на счет чувства приличия или скромности, ибо приличия волновали ее не больше, чем Армана, а скромностью она отличалась еще меньше, чем он. Но она не собиралась позволить ему выпустить заряд страсти прежде, чем орудие будет надежно укрыто в самом, по ее мнению, подходящем для этого месте — ее лоне. А это станет возможным только тогда, когда они доберутся до ее спальни и она удобно ляжет на спину.

Услышав, как участилось дыхание Армана под воздействием нарастающего возбуждения, она немедленно отняла руку и, подняв ее к лицу Армана, пальцами, затянутыми в лайку, провела по черным тонким, словно нарисованным карандашом, усикам, погладила по щеке, а потом поцеловала, заглушив слабый стон разочарования, вырвавшийся у брошенного в столь волнующий момент любовника. Доминика приоткрыла рот и влажным языком пробежала по его губам.

Ласковые пальцы Армана также не оставили Доминику безучастной, она успела проделать немалый путь наверх по горе наслаждения. Но в отместку он не дал ей добраться до вершины, как бы близко та ни была. Он знал, что еще несколько движений руки под шелком трусиков, и она смогла бы преодолеть гору; ее влажный поцелуй и горячий язык молили о том, чтобы он позволил довершить удовольствие, но пальцы прекратили игру.

В отличие от Доминики, Арман не отнял руки, оставив ее неподвижно покоиться на гладкой коже, тем самым не позволяя Доминике ни расслабиться, ни достичь предела владевшего ею возбуждения.

— Мучитель! — проговорила она, глубоко вздохнув. Сдвинув ноги и зажав его руку, как в тиски, она пыталась побудить его возобновить ласки. Однако она отлично знала, что он не поддастся, потому что они уже не в первый раз играли в эту игру.