Любому, кому когда-либо доводилось видеть танцующую Мадлен, было известно, что у нее длинные и стройные ноги, поэтому она была почти одного роста с Арманом. Сейчас она стояла спиной к нему, и мягкие темно-каштановые кудри щекотали его ноздри. В такой ситуации он не смог удержаться, чтобы слегка не наклониться вперед — движение, оставшееся незамеченным в общей суматохе, — и, чуть опустив голову, не коснуться губами открытого затылка. Поцелуй был столь легким и быстрым, что, как ему показалось, никто, кроме него, не успел что-либо заметить. Однако это краткое прикосновение к коже Мадлен еще больше подхлестнуло его весьма подвижные эмоции, ему даже пригрезилось, что он целует не затылок, но губы Мадлен.

И вдруг он понял, что не был единственным человеком, знавшим о легчайшем поцелуе, подобном порханию бабочки над цветком. Сказали ему об этом не слова или жесты кого-нибудь из друзей; озарение пришло изнутри, когда он почувствовал, как через длинную накидку, разделявшую их наподобие тонкой занавеси, Мадлен прижалась к его чреслам. Прикосновение не было случайным, движения ее тела определенно говорили о том, что она поступила так намеренно.

Тихий удивленный вздох вырвался у Армана, он ответил мгновенно, теснее придвинувшись к Мадлен. Сомнений быть не могло, Мадлен прижималась к нему все крепче, заставляя сладко трепетать тело. А он не отрывал взгляда от выреза белого атласного платья, от круглых, ничем не стесненных плодов и их темно-красных бутонов. Когда она взяла у него накидку, чтобы закутаться в нее и таким образом скрыть от его взора восхитительную картину, кончики пальцев небрежно скользнули по рукам Армана.

Касание казалось вполне случайным, по крайней мере таким оно должно было выглядеть в глазах стороннего наблюдателя, если бы в фойе таковой нашелся. Но Арману почудилось, будто к его руке подвели оголенный электрический провод и ток в тысячи вольт пронзил тело.