Мать вспоминала о существовании своих дочерей, лишь когда это было выгодно ей или способствовало укреплению политических союзов Франции с ее соседями. Но большую часть времени мы оставались в забвении и небрежении. О нас заботились слуги, они не бросали своей службы, хотя зачастую им почти ничего не платили за труды.

Каждый, увидев хоть раз нашу мать, был наповал сражен ее удивительной красотой. Ее дивная белоснежная кожа светилась, сияющие огромные глаза завораживали, темные волнистые волосы отливали рыжиной. Поражала живость характера. При всей моей нелюбви к ней и страхе не могу не признать ее умения очаровывать и разбивать сердца. Ее обаянию поддавались все. Став женщиной, я поняла: мужчин притягивала ее ненасытная чувственность. Зов ее плоти был подобен божественному пению сирен. И если Одиссей, проплывая мимо них, привязал себя к мачте корабля и залил воском уши, то влюбленные в мать теряли головы и коверкали свои жизни. Даже самые стойкие, понимая, какая судьба их ожидает, не могли устоять против соблазна.

Мой несчастный отец влюбился в нее сразу, с первого взгляда и тут же решил во что бы то ни стало взять ее в жены. Те, кто привез ее из Баварии к французскому двору, не возражали, ибо в этом и заключалась их цель. Ей исполнилось четырнадцать. Моему отцу около восемнадцати.

Бедный, бедный отец! До сих пор сердце мое переполняет жалость к нему. Чувство наше к обреченному на безумие отцу росло. Чем старше мы становились, тем сильнее любили, понимали и щадили его, хотя видели крайне редко — лишь в недолгие периоды просветления. Гораздо чаще мы слышали истошные крики, умоляющие о смерти. И мы его бесконечно жалели. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне трудно вообразить, как случилось, что дети царствующего монарха, члены королевского дома Валуа и наследник французского престола жили не лучше обитателей трущоб Парижа. Правда, в нашем распоряжении оставались огромные комнаты, продуваемые насквозь ветрами куда сильнее, чем тесные каморки бедняков. Холод исходил и от отсыревших стен.