Моя мать тосковала; она несколько оживлялась только тогда, когда от него приходили письма. Она читала мне кусочки из этих писем, полученных одно за другим; малюсенькие кусочки – всякие интимности, как я полагаю, она пропускала. Таким образом, меня воспитывали в убеждении, что мой отец – человек фантастического словесного богатства, особенно, когда речь шла об обольщении женщин.

Сначала он поехал в Австралию, потом в Новую Зеландию, и наконец, покинув Антиподы,

В детстве я была уверена, что моя мать страдает от разбитого сердца, что она без конца тоскует по отцу. Я еще не знала, что через полтора года после того, как Лайэм Дилэни отплыл к этим экзотическим островам Микронезии, она уже влюбилась в Себастьяна Лока.

И вот я, по-прежнему сидя на скамье, подаюсь вперед, прищуриваюсь, всматриваясь в сад, залитый осенним светом.

Я отчетливо вижу внутренним взором, как он идет ко мне по лужайке, – именно так, как он делал все эти годы.

Себастьян Лок, идущий ко мне, длинноногий, гибкий, воплощение небрежного изящества, направляющийся именно ко мне.

В тот летний вечер, когда я впервые обратила на него внимание, я подумала, что это – самый красивый человек на свете. Он был гораздо красивее, чем мой отец, и это говорит о многом. Себастьян тоже был высок и темноволос, но глаза у Лайэма были бархатно-карими и глубокими, а у Себастьяна они были ясные, ярко-синие, необычайно синие. Я помню, что в тот день сравнила их с кусочками неба, и взгляд этих глаз был пронизывающим: казалось, что они видят тебя насквозь, проникают прямо тебе в сердце и душу. Я действительно верила, что он знает в точности, о чем я думаю; даже в тот, последний, понедельник за ленчем мне пришла в голову такая же мысль.