В девять часов вечера машина уже подъезжала к воротам клиники Черни, рассчитанной на очень богатых и очень тщеславных людей, которым здесь предоставляли все возможности для продления молодости. Обычно клиника сияла огнями, как рождественская елка. Сейчас здание стояло темное, внутри не слышалось человеческих голосов, не чувствовалось ничьего присутствия.

«Словно не клиника, а морг», – подумала про себя Алекс, когда они вошли в лифт. По дороге им не попалось ни одного человека.

Макс прошел по длинному коридору к двойным стеклянным дверям, из-за которых пробивался свет. Макс сжал ее руку.

– Ну, смелей! – подбодрил он ее. – Запомни, ты уже не ребенок.

Алекс кивнула. Но по выражению ее лица ничего нельзя было прочесть.

– Я не хочу входить. Пусть она думает, что это твоя собственная инициатива. Но я буду стоять поблизости. Если тебе понадобится моя помощь… – Он сжал ее руку.

Алекс снова кивнула. И Макс открыл дверь.

Комнату освещал один-единственный светильник, расположенный прямо над кроватью. Свет падал на неподвижную фигуру, от которой тянулись многочисленные провода к разного рода аппаратам: они сипели, посапывали, равномерно и, казалось, тяжело вздыхали от бессмысленной и бесконечной работы. Фигура, сидевшая у кровати, даже не шевельнулась. Алекс вошла внутрь и остановилась. Она уже знала, что скажет матери.

Но Ева по-прежнему сидела неподвижно. И напряжение, стоявшее в комнате, ощущалось физически. Алекс не могла видеть, но знала, что взгляд Евы устремлен на восковое лицо сына, словно силой своего желания она надеялась вернуть его к жизни. Только вздохи и потрескивание аппаратов нарушали гробовую тишину.

Алекс прочистила горло, но это ей не помогло, комок так и остался на месте, мешая ей говорить. Она глубоко вздохнула и попыталась выговорить слово, которого никогда в своей жизни не произносила.

– Мама.