Мэри медленно ехала по широкой Мэйн-стрит — главной улице Нового Эдема, — неторопливо разглядывая разукрашенные фальшивые фасады кирпичных домов, бывших, возможно, очевидцами того, как сотню лет назад по этой улице гнали скот или устраивали горячие разборки со стрельбой. Дома эти сейчас смешались с магазинами, фасады которых были обиты дранкой, и разрозненными невысокими «современными» постройками, возведенными в шестидесятые годы, когда архитекторы окончательно лишились хорошего вкуса.

Новый Эдем выглядел довольно потрепанным и запыленным. Уютный. Тихий. Странная помесь убожества и гордости. Некоторые магазины были пусты и закрыты; витрины их слепо уставились на улицу. В других производился косметический внешний ремонт. Из обычных для небольших городков центров деловой активности Мэри насчитала четыре художественные галереи, три магазина рыболовных снастей и полдюжины мест, рекламирующих кофе-эспрессо.

Дорогу перед машиной Мэри пересекло трио собак, бегущих трусцой по тротуару. Псы покосились на Мэри, казалось, ничуть не сомневаясь в том, что она ради них не преминет сбросить скорость. Мэри хохотнула, наблюдая за собаками, направившимися прямиком к заведению, именовавшемуся кафе «Радуга».

Доверившись их чутью, Мэри втиснула свою маленькую «хонду» в щель в ряду громоздких, лоснящихся пикапов и заглушила мотор.

Оправдывая название заведения, фасад кафе «Радуга» украшали пять разноцветных полос. Деревянная вывеска была расписана от руки в стиле, заставившем Мэри подумать о детских каракулях, — свободная форма, наивное искусство. Вывеска обещала вкусную еду и широкий выбор блюд. В животе у Мэри заурчало.

Стоявшая на пороге кафе маленькая черноволосая официантка одной рукой придерживала открытую дверь, давая возможность чудным запахам раннего завтрака и звукам голоса Джорджа Стрейта, раздававшимся из музыкального автомата, распространяться по улице. Другой рукой, со свисавшим из нее мягким кухонным полотенцем, она упиралась в роскошное бедро. Внимание официантки занимала троица собак, усевшихся на крыльце. Они смотрели на женщину глазами, полными страдания и надежды, на что, по безошибочному собачьему инстинкту, покупались люди. Официантка притворно нахмурилась.