– Да? – против обыкновения Эйвон словно бы поощрял пажа говорить, и Леон охотно продолжал:

– Да, монсеньор. Конечно, иногда иначе нельзя, но мне это не нравится. Раза два я лгал Жану, потому что боялся, но ведь это была трусость, n'est-се pas? По-моему, нет ничего дурного в том, чтобы лгать врагу, но нельзя лгать… другу или… или тем, кого любишь. Вот это было бы черным грехом, правда?

– Поскольку я не помню, любил ли я когда-нибудь кого-нибудь, искать у меня ответа на такой вопрос вряд ли стоит, дитя мое.

Леон поглядел на него очень серьезно.

– Никого? – переспросил он. – Вот я люблю не так уж часто, но раз полюблю, то навсегда. Я любил мою матушку, и кюре, и… и я люблю вас, монсеньор.

– Извини? – Эйвон несколько растерялся.

– Я… я только сказал, что люблю вас, монсеньор.

– Я полагал, что ослышался. Разумеется, это весьма лестно, но, по-моему, ты сделал неразумный выбор. Не сомневаюсь, что в людской постараются исправить твою ошибку.

Большие глаза сверкнули.

– Они не посмеют!

Герцог поднес лорнет к глазам.

– Неужели? Ты такой грозный?

– У меня вспыльчивый характер, монсеньор.

– И ты не преминешь использовать его для моей защиты. Весьма забавно. Ты уже накидывался… на моего камердинера, например?

Леон тихонечко презрительно фыркнул.

– Он, монсеньор, просто дурак.

– До прискорбия. Я нередко это замечаю.

Тем временем они подошли к дому Эйвона, и ожидавшие лакеи распахнули двери. В вестибюле Эйвон остановился, и Леон выжидательно посмотрел на него.

– Можешь принести вино в библиотеку, – сказал герцог и направился туда.

Когда вошел Леон с тяжелым серебряным подносом, Джастин сидел у камина, поставив ноги на решетку. Из-под полуопущенных век он следил, как паж наливал бургундское в рюмку. Леон подал ее ему.

– Благодарю. – Эйвон улыбнулся удивлению, которое вызвала у Леона такая непривычная вежливость. – Без сомнения, ты воображал, что я не слишком хорошо воспитан? Можешь сесть. У моих ног.