– Всенепременно, ваша светлость.

– Ему требуются некоторые вещи, и в первую очередь ванна.

– Слушаю, ваша светлость.

– Во-вторых, постель.

– Да, ваша светлость.

– В-третьих, ночная рубашка.

– Да, ваша светлость.

– В-четвертых и в-последних, одежда. Черная.

– Черная, ваша светлость.

– Строго, траурно черная, как подобает моему пажу. Вы снабдите его указанным. Полагаю, задача эта вам по плечу. Уведите это дитя, покажите ему ванну, постель, дайте ночную рубашку. А затем оставьте его одного.

– Слушаюсь, ваша светлость.

– А ты, Леон, встань. Иди с достопочтенным Уокером. Я позову тебя утром.

Леон поднялся на ноги и поклонился.

– Да, монсеньор. И благодарю вас.

– Прошу, не благодари меня больше. – Герцог зевнул. – Меня это утомляет.

Он проводил Леона взглядом, а затем обернулся к Давенанту.

Хью посмотрел ему прямо в глаза.

– Что все это означает, Аластейр? Герцог закинул ногу за ногу и сказал, покачивая ступней:

– Да, что? Я думал, ты мне объяснишь, – добавил он любезно. – Ты всегда такой всезнающий, мой милый.

– Я знаю, ты что-то задумал, – ответил Хью категорично. – Мы слишком давно знакомы, чтобы я мог в этом усомниться. Зачем тебе этот мальчик?

– Ты порой бываешь таким настойчивым! – пожаловался герцог. – И особенно когда становишься сурово-добродетельным. Прошу, избавь меня от нотаций.

– Я не собираюсь читать тебе наставления. Скажу только, что ты не можешь сделать этого ребенка своим пажом.

– Только подумать! – протянул Джастин, задумчиво созерцая огонь.

– Во-первых, он благородного происхождения. Об этом свидетельствует его манера говорить, а также маленькие изящные руки и ноги. А во-вторых, его глаза светятся невинностью.

– Какая жалость!

– Да, будет очень жаль, если эта невинность исчезнет… из-за тебя, – сказал Хью, и в его обычно мягком голосе прозвучала суровость.