Король коснулся пальцами губ, погладил короткую бородку.
– Нет нужды напоминать мне, Руй. Руй Гомес согласно кивнул.
– Прикажете удалиться, сир?
– Или, если ваше величество прикажет, мы можем поставить ширму, чтобы вам было свободнее, – вмешался кто-то из присутствующих, показывая на ширму, стоявшую перед пустым очагом.
Король оглядел серьезные лица спутников. Его взгляд упал на человека, стоявшего в отдалении от остальных и словно бы нарочно забившегося в самый глухой угол. Он единственный старался не смотреть на кушетку. Каждая линия его тела выдавала крайнюю неловкость.
– Мужу совершенно ни к чему здесь оставаться, – изрек король. – Милорд Нилсон, вы можете подождать в комнате напротив.
Мужчина как-то судорожно, рывком, поклонился и поспешил прочь, ни разу не оглянувшись.
– Принесите ширму, и пусть остальные отойдут подальше, – резко и недовольно приказал король, похоже, наконец решившийся исполнить крайне неприятную обязанность.
Придворные немедленно повиновались.
– Одну свечу в головах, – продолжал король.
Руй Гомес вынул из канделябра горящую свечу, вставил в кольцо на стене над кушеткой и с поклоном удалился. Свет упал на мертвенно-белое лицо и застывшую фигуру женщины. Король, встав в тени, у изножья постели, расшнуровал шоссы из белой оленьей кожи, расстегнул камзол золотой парчи, поспешно поднял рубашку больной и долго смотрел на нее, очерченную кругом желтого света, прежде чем провести ладонями по впалому животу.
Четверо мужчин терпеливо ждали. Тишина стояла такая, будто здесь не было ни одной живой души, только статуи, оцепеневшие в безмолвии. Но когда из-за ширмы вышел король, все издали дружный вздох облегчения.
– Все сделано, – объявил он. – Отнесите се к мужу.
Мужчина, приблизившийся к кушетке, был одет проще остальных. Его камзол украшала единственная драгоценность – оригинальная брошь в виде змеи из черного гагата с двумя сверкающими изумрудами-глазами и раздвоенным языком, увенчанным голубовато-белым алмазом. Бесстрастно глядя на больную, он опустил подол рубашки, так, чтобы ничьи взоры не оскорбляли скромности дамы. И только потом коснулся ее щеки, откинув локон красновато-каштановых волос, упавший на лоб.