– Маленькая еще, – тоном авторитетного взрослого дядюшки заявил Максим, чувствуя себя усталым и умудренным опытом в свои семнадцать. – Сколько ей?

– Пятнадцать, в июле шестнадцать исполнится, – улыбнулась немка.

– Ма, я пошла! – зазвенел за дверью жизнерадостный крик. – Меня Машка ждет!

– Куда пойдете? – поинтересовалась Екатерина Григорьевна.

– В парк! Там наши собираются! – сообщила Женька.

– Из класса? – уточнила немка.

– Откуда же еще? – вопросом на вопрос ответила девчонка.

– Покажись! – крикнула Екатерина Григорьевна.

Евгения объявилась на пороге, картинно оперлась о дверной косяк. Белые брючки, зеленая кофточка в оранжевую полоску.

– Губы накрасила? – неодобрительно спросила мать.

– Тебе показалось! – отозвалась Евгения и тут же исчезла.

Входная дверь гулко хлопнула. Екатерина Григорьевна покачала головой и открыла учебник.

…Макс стал частым гостем в доме Екатерины Григорьевны. Он быстро привык к столичной сутолоке и пыли, и город стал казаться не таким противным. А после того, как он съездил в Кремль, побродил по Александровскому саду, заблудился среди узеньких центральных улочек, так похожих на питерские, с крохотными, напоминающими боровики пузатыми церквушками, понял, что готов полюбить Москву. Если Питер был для него любовью с первого взгляда, яркой девушкой с обложки, Москва явилась Максиму простой соседской девчонкой, чьи шарм и прелестную неповторимость удалось рассмотреть не сразу, не второпях. После полуторачасовых занятий немецким Екатерина Григорьевна накрывала чай с конфетами, а Макс доставал пирожки, испеченные заботливой тетей Тоней.

Изредка он видел Евгению. Девочка явно не относилась к числу домоседок. Если она находилась в квартире, значит, либо потому, что только что вернулась откуда-то, либо потому, что собиралась куда-то. Она была разной, переменчивой, как ранняя весна.