Я долго не вспоминала о тех деньгах и драгоценностях, но почему-то сейчас, когда мы стояли во дворе Галдонга в ожидании, когда ламы оценят привезенный караваном груз, мысль о них пришла мне в голову. Я разговаривала со своей пони Пулки, я просила ее быть хорошей девочкой и обещала, что когда мы придем домой, я дам ей целую кучу корма, и тут заметила, что ее седло, и так чиненое-перечиненое, износилось уже вконец. Интересно, удастся ли мне уговорить Сембура купить новое у дубильщика Хауки.

Попросить его об этом я решила завтра, когда он отдохнет, пока же продолжила разговор с Пулки. Я ездила на ней сколько себя помнила и очень ее любила, но она была уже не слишком молода и когда Сембур ее купил, а сейчас стала просто старой. Я надеялась, что она обрела достаточно заслуг в этой жизни, чтобы в следующей родиться маленькой девочкой. Тогда, если мы встретимся, у меня будет потрясающая подруга для игр. Я научила Пулки находить в кармане моего плаща сладкий гречишный пирожок на меду, и когда она умрет, я всегда буду носить с собой такой пирожок в поисках маленькой девочки, которой будет известно, где можно обнаружить это лакомство.

Я объясняла все это Пулки, когда Сембур, понизив голос, сказал:

– Эй, объясни-ка мне, что они задумали.

Я подняла голову и увидела, что к нам направляется приземистый, круглолицый молодой лама. Это был Мудок, старший секретарь Рильда, верховного ламы Галдонга. Сердце мое упало. Похоже, что нас опять пригласят явиться к Рильду, а это, несомненно, означает, что знамения вновь обернулись против нас. Я увидела, какое измученное у Сембура было лицо, какие усталые глаза. Он плохо себя чувствовал, когда мы шли через ущелье, и болел во время прошлой нашей зимней ссылки. Нетрудно представить, как ужасала его мысль о двух-трех неделях жизни зимой на холмах, в палатке. Мне стало так его жалко, что я чуть не расплакалась.

Остановившись около нас, Мудок бросил взгляд на Сембура, потом на меня и проговорил: