И все же что-то здесь не так, подумала она, тревожно глядя по сторонам. Напряжение, казалось, буквально витало в воздухе, который стал совершенно сизым от скопившегося под потолком сигарного дыма. Вино лилось рекой, и гости поглощали крепкие напитки с лихорадочной поспешностью, словно стремясь поскорее захмелеть. Многие уже преуспели в этом, и возбужденное гудение множества голосов — более громкое, чем следовало, — все чаще прерывалось взрывами ничем не сдерживаемого, почти истерического смеха. Музыканты на эстраде, скрытой фикусами в кадках, налегали на барабаны, бонго и тамбурины, и звуки ломившейся в уши самбы буквально гипнотизировали собравшихся своим незатейливым, зажигательным ритмом. Несколько пар, кружившихся под эту неистовую, дикую, первобытную музыку, уже почти не прислушивались к мелодии; танцующие просто прижимались друг к другу со все возрастающей чувственностью, которая едва оставалась в рамках приличий.

Разумеется, следовало сделать поправку на то, что в Бразилии в эти дни гремел знаменитый Карнавал — безумный, неистовый, чувственный праздник, предшествующий длительному и суровому Великому посту, который иногда называли «прощанием с плотью». Нечто подобное происходило каждой весной и в Новом Орлеане — городе, откуда приехала Джессика. Карнавал Марди Гра всегда был ее самым любимым праздником.

Размышляя о причинах своей необъяснимой тревоги, она неожиданно подумала о том, что особенно удивляться, впрочем, нечему. Джессика никогда не любила большие и шумные приемы, да и в обществе незнакомых людей ей всегда становилось неуютно. Кроме того, после сегодняшней деловой встречи она была меньше всего расположена к тому, чтобы веселиться, пить вино и танцевать. Переговоры провалились или почти провалились, и, возвращаясь в отель, Джессика хотела только одного — поужинать и лечь спать.