Еще год назад ей нередко случалось вдруг останавливаться и недоумевать, как смогла она бросить все и похоронить себя в такой дыре, как Дунканский перешеек. И до сих пор сомнения нередко посещали ее, особенно в часы усталости или отчаяния. Как, например, когда пришлось разбирать жуткий кавардак, оставленный в одном из домиков съехавшими арендаторами, или когда в другом находившемся на ее попечении доме засорилась канализация и она была вынуждена ее прочищать, а в это время шестеро мужланов стояли у нее над душой и подавали советы. Или, пожалуйста, сегодня: вышла на крыльцо и обнаружила, что какой-то недоношенный кретин наляпал на ее двери оскорбительную гнусность.
И вот теперь дверь ее обшарпанного каркасного домишка гордо щеголяет свежей морской лазурью. Ну и что? – думала Мэгги. Хуже, если бы в доме не нашлось другой краски, кроме лиловой. Или горчичной. Дверь-то все равно нужно было красить. А к весне она, может быть, созреет, чтобы выкрасить в подходящий цвет и оконные рамы.
В то утро Сэм Кенеди впервые заметил женщину, что его отнюдь не обрадовало. Кто она, черт побери, такая и зачем нарушает его уединение? Он чуть не сдох, уламывая агента по аренде недвижимости позволить ему снять этот дом. Чем больше парень артачился, тем сильнее становилась уверенность Сэма в том, что Дунканский перешеек – это именно то, что ему нужно: глушь, забытое Богом и людьми место.
– Но ведь это обычные летние домики, мистер.., э-э…
– Кенеди, – подсказал Сэм. – Послушайте, это место рекомендовал мне один из ваших постоянных арендаторов. Я не ищу роскоши – только уединения.