– Во-первых, я давно уже не Быстрова. Я Хрусталева. А во-вторых…

– Ага. Хрусталева она! Одна фамилия и осталась на память от прошлой жизни! Все отобрали, сволочи!

– … А во-вторых, я совсем не серая овечка, и никто меня особо не жмет. Просто жизнь такая. Если б я серой овечкой была, как ты говоришь, то давно бы уже пропала где-нибудь. А так, видишь, живу. И племянника воспитываю.

– Ага. Воспитываешь. На дорогую сестру Сашеньку пашешь. Она там, в своей Америке, живет себе и в ус не дует, а ты тут седьмой хрен по съемным хатам глодаешь. Чего у нас тут на ужин приготовлено, а? Для дорогого племянника? Опять, поди, картошечка вареная? Я угадала, да?

– Почему – картошечка? Вот, сосиски варю!

– Иди ты! Ну ты даешь, подруга! Успехи делаешь, черт возьми!

– Да ну тебя, Верк… Чего ты взъелась? И без тебя тошно… Пришла и взъелась…

Вяло махнув рукой, Леся подошла к темному окну, стала вглядываться в хлипкий круг света, отбрасываемый подъездной лампочкой. Редкие колкие снежинки, вырываясь из темноты, красиво вальсировали в световом конусе, тихо ложились на черную затоптанную наледь асфальта. Где ж так долго Илья бродит? Уроки в школе давно закончились… Хоть бы позвонил, поганец! Знает же, как она волнуется!

– Да я не взъелась, Леськ, чего ты… – виновато проговорила за ее спиной Верка. – Это я просто психую так неправильно, из-за отсутствия в жизни справедливости.

– А чего из-за нее психовать? Когда нельзя ничего изменить, и психовать не стоит. Надо просто жить, надо просто исполнять свои обязанности…

– Ишь какой ты философиней стала! От бедной жизни, что ли? А вот я с тобой не согласна, между прочим!

– В чем ты со мной не согласна?

– А в том, что изменить ничего нельзя!

– Так я ж действительно ничего не могу изменить! Квартиры у меня нет и не будет, Ильку я не брошу…

– А как насчет Саши? Она не хочет своим сыном сама заняться? Она тебе хоть звонит когда-нибудь вообще? Или опять пропала, сволочь такая?