Глазурь из масляного крема оказалась слишком тяжелой, шоколадная — слишком сладкой. Элли демонстрировала недовольство. Она даже заявила, что считает эти свадебные приготовления пустой тратой времени. И в конце концов остановила выбор на самом простом бисквитном торте, который, оказывается, был испечен по ее рецепту. И зачем вся эта суета? Но Мадлен — само олицетворение уступчивости — лишь сказала:

— Превосходное решение. Простота — лучший путь к совершенству. Меньше вероятность ошибки.

Нельзя сказать, чтобы она считала подобную философию состоятельной там, где дело касалось ее самой. Может, для Элли простота — хорошо, но отнюдь не для нее. И если бы речь шла о торте для ее собственной свадьбы, то она потребовала бы взбитых сливок, джема, шоколада, карамели и абрикосов, выдержанных в бренди. Нет на свете ничего слишком хорошего для той, которая всегда считала себя человеком второго сорта.

На следующий день после не совсем удачного предприятия с тортами обе сестры маялись животами. В пижамах и теплых носках они, обложившись грелками, остались в постелях. В детстве им вполне хватало общества друг друга — и больше никто не был нужен. И сейчас, те час или два, когда они, лежа, потягивали ромашковый чай и болтали, могло показаться, что прежние времена возвратились. Но вернуть то, что разрушил отъезд Элли из отчего дома, невозможно. Если уж говорить об этом начистоту, теперь между ними нет ничего общего. С того дня, когда Элли уехала учиться в Бостон, миновало целых семнадцать лет. Сразу после первого курса она отправилась в Лондон, а дома провела лишь неделю или около того. Она попросту бросила Мадлен в их огромном коннектикутском доме… Ну да, были еще родители, которые снова сошлись после разрыва, длившегося несколько лет.

Хеллеры не поддерживали близких отношений с соседями, и у Мадлен никогда не было друзей. После отъезда Элли она оказалась еще более одинокой, и по обыкновению всех одиноких людей стала высокомерной и неприветливой.