– Вера, отчего мать умерла, не назвав отца?
– Конечно, оттого, что он был слишком высок.
– Так и бабушка говорила.
– В этом случае бабушка была права. В тебе царская кровь. Мне казалось, что Вера становится актрисой, говоря так. Но она имеет право: она же такая большая актриса.
– Вера, а мне иногда представляется, что мой отец был жокеем или конюхом, и потому мать не говорила.
Вера бросила меня и плачет, сердясь. Но мои ласки успокаивают ее.
– Вера, за что ты меня полюбила? Зачем взяла?… У меня нет таланта?
– Таланта… Нет.
– Зачем же ты меня выводишь на сцену?
– Так. Говорят, человек должен работать. Потом вдруг, с огнем и тем голосом, от которого все они там вздрагивают и напрягаются каждым нервом:
– Нет, это не то я сказала. Тебе не нужно работать, потому что ты воистину прекрасна. Но потому, что ты воистину прекрасна – я не могу не давать тебя людям. Они смотрят. Видят красоту. Ничего нет в жизни. Искра вспыхнула и потухла. Только боль и обида, и нельзя понять к чему. И скука. И скука. Но красота! Скажи, моя любовь, откуда, что это – красота?
И она снова осыпала меня поцелуями, мои волосы, мои губы и зубы… Отстегнула броши, скреплявшие складки хитона у плеч, и целовала плечи и грудь, и мою узкую спину, которую я люблю чувствовать гибкою и вздрагивающей под лаской… и не могла Вера остановиться. Целовала и, рыдая, кричала тем своим криком, от которого замирают они там, в ложах и райке, как одно пораженное тело, как одна исступленная душа.
Кричала все:
– Я должна давать тебя людям. Великодушие! Великодушие! Вот что делает из зверя человека!
16 декабря.
Всю ночь не спала спокойно. И с утра беспокоят эти слова Веры и ее голос.
Пока она спала, молилась Царице. Это успокоило меня. Молилась, чтобы не случилось никакой беды от того голоса Верина.