Пожалуй, теперь муж любит дом в Уиклоу больше, чем эдинбургский. Тот, трехэтажный, помпезный, со львами у входа, в фешенебельном районе, примыкающем к главной улице шотландской столицы Принцесс-стрит, достался ему, что называется, готовеньким, а в этот вложено немало своего труда. Вот уж она никогда бы не подумала, что преуспевающий делец из аристократического рода умеет так ловко обращаться и с топором, и с молотком, и со столярными инструментами, названия которых ей даже не были известны. Он и с рабочими легко и быстро нашел общий язык. У Дженни, чье детство и юность прошли среди простых людей, не обремененных ни богатством, ни знатностью, этот демократизм вызывал уважение, убеждал лишний раз в правильности сделанного выбора, который дался ей ой как нелегко…

Угольки в камине почти совсем догорели, лишь изредка по черным головешкам торопливо пробегали фиолетово-оранжевые змейки. Дженни взяла щипцы, поворошила угли и бросила в камин еще три ольховых полешка. Ей нравился тонкий, чуть дурманящий аромат, который, сгорая, источает это неприметное скромное дерево. Один чурбачок сразу занялся огнем, но быстро потух, и его пришлось пододвинуть к другому, который загорался медленно, неохотно, но теперь горел сильным ровным пламенем. Третий же время от времени с треском выстреливал вверх огненные языки и целые фейерверки искр.

Как это похоже на любовь, неожиданно подумала Дженни. У одних она начинается бурно и страстно, но через короткое время проходит бесследно. Другим это чувство дается с сердечными муками, приступами ревности, на их долю выпадают и горькие разочарования, и утраченные иллюзии о семейном счастье. А кто-то…

Тихий шорох прервал ход ее мыслей. Дженни обернулась. К ней на цыпочках, прижав указательный палец правой ручонки к губам, а левую держа за спиной, подкрадывался Патрик. Сердце сладко защемило при виде сына. Черноволосый, черноглазый, загорелый крепыш — весь в отца. Дженни хотелось улыбнуться приветливо, но вместо этого она состроила строгую гримасу и нарочито сердитым голосом проворчала: