— Не только. Ты знаешь еще, что я люблю поджаренный бекон и яичницу на завтрак.

— Не признаешь ленча, и у тебя страсть к морским продуктам и хорошему вину, — подхватила она, аккуратно усаживаясь на поданный ей стул. Внимательно посмотрев на Нормана, она добавила задумчиво: — Не так уж много. Наверное, верх безрассудства выходить замуж, имея такой скромный запас сведений.

— Любовь почти всегда безрассудство, — сказал Норман, глядя ей прямо в глаза. — Когда отдаешь кому-то свое сердце, то доверяешь ему, а не здравому смыслу. Это риск. Но в этой нерасчетливости и заключена особая прелесть. Когда желание быть вместе с каким-то человеком настолько непреодолимо, что пересиливает обычную осторожность.

— Как-то жутко, — подавленно проговорила Дженни. — Я всегда избегала риска.

— Зато нас ожидает радость взаимного узнавания, — возразил он. — Мы созданы друг для друга. Посмотри в мои глаза, ты прочтешь там любовь. Загляни в свое сердце, там начертано мое имя.

Покоренная страстной силой, прозвучавшей в его словах, она благодарно поцеловала его и, вздохнув с облегчением, позволила тревоге умчаться прочь.

Дженнифер снова полностью отдалась своему счастью, засиявшему на ее лице неудержимой улыбкой. Эйфория блаженства не покидала ее все время банкета, даже когда слово взял отец и Норман сидел, напряженно и неприязненно ожидая конца его речи.

Прежнее расположение духа вернулось к Норману только во время танцев. И Дженни приятно польстило, что он ни на минуту не желал расставаться с ней. Если она танцевала с кем-нибудь другим, то, как только музыка замолкала, он подходил к ним тактично, но настойчиво оттеснял кавалера в сторону, занимая его место и не давая им перемолвиться ни словом.

— Ты вызовешь пересуды, — с нежным упреком заметила Дженни.