Борис, испортив без всякой жалости паучье ткачество, затолкал в прорезь чуть ли не всю свою месячную зарплату.

– Не понимаю, почему он все-таки согласился венчать нас без бумаги из ЗАГСа... – задумчиво проговорил Борис, когда они с Нонной уже ехали обратно в электричке.

– Ты имеешь в виду отца Михаила? – шепотом отозвалась она.

– Да. Почему он не отказался венчать? Мне как-то не по себе...

– Ты уже жалеешь?

– Нет... то есть... тут другое... Я скрыл от него, что вообще-то уже женат, а он не допросил с пристрастием, хотя не мог не видеть моего беспокойства. Почему?

– Во-первых, он наверняка был уверен, что мы оба не женаты или... ввиду не слишком юного возраста... разведены. А во-вторых, с точки зрения церкви, свидетельства о браке из ЗАГСа – действительно всего лишь жалкие никчемные бумажки. Церковь отделена от государства, но кое в чем вынуждена ему подчиняться. Ты же видел, что таинство венчания не содержит каких-то клятв и присяг. Я читала, что венчание, в сущности, – это крещение и миропомазание Христом в Святом Духе человеческой любви! Так-то вот! Браки совершаются на небесах... Ты теперь мой муж... пред небесами...

Нонна тесно, насколько позволяли приличия, придвинулась к Борису и уткнулась носом ему в шею. Он невесомо поцеловал ее в висок и шепнул:

– Я и без этих... небес... твой... Люблю тебя... страшно... Только вот перед Надей все равно чувствую себя скотиной. И перед Аленкой...

– Аленку никто не отменял. Она навсегда останется твоей дочерью. Тут уже не имеет значения вообще ничто: ни свидетельство о рождении, ни даже отсутствие его. Она твоя дочь.

– Слушай, Нонна, а может быть, ее тоже окрестить... на всякий случай...

– Аленку? Как ты себе это представляешь? Выкрадешь ее у Нади?

– Почему обязательно «выкрадешь»? Надя – неглупая женщина. Не думаю, что она запретит мне видеться с дочерью.

– Может, и не запретит, но не везти же малышку в такую даль.