В советской армии Густав непременно стал бы объектом насмешек за свою фамилию. Здесь же никто не догадывался о ее нестроевом значении. Густав, хотя и любил поворчать, пользовался уважением среди молодых однополчан за основательность и деловитость.

— Не ворчи, Густав, — отозвался унтер Рюккерт, — говорят, что с передовой уже видны Кавказские горы. Правда, не каждый день, а только в ясную погоду.

— Это русские нас дурят, — ответил Нестрой. — То подтаскивают нарисованные на фанере горы, то утаскивают назад. Хотят, чтобы мы тут все спятили от жары и этих бесконечных степей.

— Брось, старина, — усмехнулся унтер. — Чем тебе не нравятся степи? Русские катятся по ним, как эта их травка, которая сворачивается колесом на ветру. Не за что им зацепиться. Так и докатятся до Кавказских и Уральских гор. А там уж и наш час придет, Первой горно-пехотной. Пока же, Густав, отдыхай, грей свои старые кости, дыши степными травами. Ты чувствуешь, как пахнет русская степь?

— Пересушенным сеном и больше ничем…

— А знаете, чем пахнет Берлин летним утром? — подключился к разговору Клаус Штайнер, один из солдат, сидевших в воде.

— Бензином и тушеной капустой…

— Густав, залезай в воду, тебе сразу станет легче! По крайней мере, перестанешь ворчать! — крикнул Клаус. — Нет, Берлин по утрам пахнет водой и камнем…

— Вот, господин унтер-офицер, один уже спятил. Послушайте его! Камни у него пахнут, хорошо еще, что не разговаривают, — сказал, видимо, очень обрадовавшись факту сумасшествия сослуживца, Нестрой.

Унтер Рюккерт только улыбнулся и лениво отмахнулся от них рукой.

— Приедешь после войны ко мне в гости, Густав, — мечтательно проговорил Клаус Штайнер, — я разбужу тебя пораньше. Жена накормит нас легким, но сытным завтраком. Мы пройдем утром по берлинским улицам, например, по Фридрихштрассе.