Поверх фотографии, в уголок, она пристроила лоскут ткани и прижала его стеклом. Теперь на комоде будут они с мамой – любящие друг друга, счастливые. Вот так вот.

Как только работа была закончена, условным сигналом позвонили в дверь. Пока Серафима вытирала лицо подвернувшимся под руку платком, звонок прозвенел снова.

– Да иду я, иду! – громко крикнула хозяйка, торопясь в коридор и топая.

Еще раз вытерла лицо и открыла дверь. На пороге стояла Мила Громова – единственная Серафимина подруга.

– О, Мороз – красный нос! – воскликнула она. – Опять свое дурацкое кино смотрела? Если я когда-нибудь заплачу из-за кино, съешьте меня с маслом.

– Ничего я не смотрела, – буркнула Серафима, пропуская Милу в квартиру.

– А я думала, тебя дома нет, – продолжала та, сбрасывая туфли и с трудом засовывая свои крепкие ступни в дистрофичные Серафимины тапочки. – Просто мимо шла, дай, думаю, на всякий случай загляну… Ну, ты чего? Нет, правда, чего случилось-то?

– Я сегодня была у дяди Глеба и тети Веры, – угрюмо поведала Серафима. – И подслушала, как они про меня на кухне шепотом говорили.

– Гадости небось? – догадалась Мила.

– Они меня уж и видеть не могли, – кивнула Серафима. – Оказывается, я им давно поперек горла. Они сказали, что я никчемная и только и делаю, что бессмысленно улыбаюсь. И зачем тогда вкусностями кормили? Зачем сюсюкали, будто я им в радость?!

– А ведь я тебе говорила: и чего ты к ним ходишь каждую неделю?

– Они меня звали, – угрюмо откликнулась Серафима.

– Так надо же понимать, когда от чистого сердца зовут, а когда нет, – пристыдила ее Мила. – Какая ты, Сима, все-таки наивная. Мне даже тебя иногда жалко. Хорошо, что я не такая добрая, как ты. В наши дни быть доброй – все равно, что быть глупой. Доброе сердце прожигает дыру в твоем панцире, и через эту дыру тебя можно не только ранить, но и убить.

– Дыра в панцире? – изумилась Серафима. – Ты про людей, как про черепах говоришь. В общем, к дяде Глебу с тетей Верой я больше никогда не пойду.