– Мама! Ну так же нельзя! – чуть не ревела от возмущения Аня Мальцева, нарезая двадцать седьмой круг возле плетеного кресла. – А если б у меня… если б у меня на нервной почве что-нибудь отказало? Например, какие-нибудь ноги?!

– Какие-нибудь, это ты имеешь в виду задние или передние? – невозмутимо пошутила Зося Никодимовна, ее моложавая матушка, не отвлекаясь от зеркала.

На утро у нее имелись обширные планы, поэтому надо было выглядеть на все сто, а дочь со своими истериками совершенно ничего не хочет понимать.

– Нюся…

– Мама!! Я Анна! Анна Владимировна, а вовсе не Нюся! – топала ножкой строптивая дочь.

– Не спорь, я же лучше знаю, как тебя называла, – с той же ледяной непробиваемостью заметила маменька. – Нюся, лечи нервы. Я вот свои вылечила и теперь… Кстати, Нюсенька, расскажи: у тебя остался в Санкт-Петербурге нежный друг?

– Нет, мама! Никаких друзей – ни нежных, ни трепетных, ни разрывающих сердце! – мстительно проговорила Аня и хлопнула дверью, удалившись в свою комнату.

– Тем более… – пожала плечами перед своим отражением Зося Никодимовна. – Чего тогда зря волноваться… Нюся! Попереживай минут десять, а потом нам надо все обсудить!! Ты меня слышишь?! Господи, ну конечно же, ты меня слышишь, у тебя же намечалась проблема с ногами, а не с ушами… Нюся! Я тебя жду в столовой! Слышишь, Нюсенька?!!

Аня только заскрипела зубами и с силой плюхнула на голову подушку.

Аня никогда не видела своего дедушку Никодима Пафнутьевича Пузырева, однако он всегда представлялся ей человеком весьма романтичным. Будь это иначе, разве он назвал бы свою единственную дочь вычурным именем Зося? Но его дочурка – Анина мама – так влюбилась в свое имечко, что немедленно возомнила себя иностранкой, мечтала выйти замуж только за поляка и даже специально картавила лет до двадцати двух, чтобы все думали, будто у нее акцент.