Это ужасно, но вряд ли я смогу еще откладывать возвращение на родину. А ведь стоит мне явиться, и у дверей папа выстроится шеренга кандидатов в мужья мне длиною не меньше мили. Я почти смирилась с мыслью, что мне предстоит стать чьей-то женой, рожать детей и все такое. Я даже уверена, что, оплакав гибель моих мечтаний, смогу стать в какой-то степени счастливой и утешаться любовью близких мне людей, когда и если у меня будет хватить на это времени.

О Милли, прости за холодную рассудительность моего письма! Я вовсе не отрицаю, что могу стать женой и матерью, поверь мне! Но если бы ты знала, как ужасно хочется пережить какое-нибудь чудесное, великолепное приключение до того, как станешь матроной! Надеюсь, что меня хотя бы отчасти утешит небольшое плавание вдоль южных берегов Испании с возможным заходом на остров Риц в компании с Ричардсонами. Помнишь, это близкие друзья папа и Лидии, и они сейчас путешествуют по Европе. Ты ведь уже знаешь, что домой в Сиэтл я собиралась вернуться вместе с ними. Ты должна помнить и их дочку, Беттину. Я уверена, что она по-прежнему осталась пугливой, как лань, и предпочитает сидеть себе в уголочке да вязать крючком салфеточки для подушек, вместо того чтобы самой попытаться разведать что-нибудь новое.

О, как бы я хотела, чтобы на ее месте оказалась ты!

Я снова ловлю себя на вздохе, Миллисент, и продолжаю свое письмо, оторвавшись от созерцания неведомых далей, видимых мною лишь в мечтах. Ну неужели же я хочу чересчур многого — до того, как превратиться в матрону, озабоченную кормлениями, мокрыми пеленками, прибавками в весе и всякими примочками, успеть совершить хотя бы один великий подвиг? Что-то такое грандиозное, совершенно не поддающееся описанию, чтобы я могла вновь и вновь вспоминать об этом и тем самым поддерживать свой дух посреди всех этих женских забот.

Ах, я опасаюсь, что все-таки желаю слишком многого, и сожалею об утраченных надеждах, хотя и стараюсь при этом сохранить бодрость духа, как делала это всегда и собираюсь делать впредь.