– И с вами тоже, – ответила она с дрожью в голосе, как будто обращаясь к призраку, – мир и милосердие Аллаха да пребудут. Входите.

И когда Амира вошла в комнату и Джесмайн вдохнула легкий запах миндаля от ее одежды, она изумилась, как быстро воскресло прошлое. Как легко вернулся в ее уста арабский язык и как радостно было говорить на нем.

Амира стояла, ожидая, пока Джесмайн предложит ей сесть. Она уселась на стул с изяществом женщины высшего общества, но Джесмайн заметила в ее движениях некоторую скованность. Все-таки Амире было за восемьдесят. Джесмайн присела на край постели, не спуская глаз с удивительного видения. Значит, Амира совершила паломничество в Мекку…

– Здоровье мое – слава Богу, – сказала Амира, спуская покрывало со снежно-белых волос.

– Как вы узнали, что я здесь?

– Это я тебя и вызвала, Ясмина.

– Как вы меня нашли?

– Написала Ицхаку Мисрахи в Калифорнию, и он узнал твой адрес. Выглядишь ты хорошо. – Амира сдержала легкую дрожь в голосе. – И ты теперь доктор? Это хорошее дело и большая ответственность. Ты обнимешь меня? – Она протянула руки к Джесмайн.

Но та смотрела на нее с испугом. Войти в кольцо этих пахнущих миндалем рук?! Рук, которые приняли новорожденную Джесмайн, – Амира была при ее рождении акушеркой, – рук, которые первыми коснулись тела крошечной девочки. Джесмайн смотрела в миндалевидные глаза, в глубине которых скрывалось мерцание черного опала, и чувствовала, что она не может обнять Амиру – старую женщину с суровыми чертами лица и властным подбородком – чертами бедуинов пустыни, чертами всех женщин рода Рашидов, и самой Джесмайн Ван Керк тоже. Потому что настоящее имя Джесмайн было – Ясмина, и эта женщина была ее бабушкой.

– Мы не должны быть врагами, Ясмина, – сказала Амира. – Ты моя любимая внучка, избранница моего сердца.